Письменный перевод c чешского на японский

Чешская группа переводческого факультета МГЛУ вновь заявила о себе на всероссийском уровне. Студентка 4 курса Полина Симонова приняла участие во Всероссийском студенческом конкурсе художественного перевода с чешского языка на русский, который уже третий год проводит кафедра славянских языков филологического факультета МГУ. Участникам конкурса был предложен для перевода очерк всемирно известного чешского писателя Карела Чапека «Zmařený úmysl» («Расстроенные планы»). Среди более чем 20 конкурсных работ перевод Полины Симоновой был отмечен дипломом лауреата III степени.

О сложностях художественного перевода, поиске точных интонаций и особенностях работы с текстами Карела Чапека Города Переводов поговорили с Полиной Симоновой.

Полина, поздравляем с дипломом лауреата! Почему Вы решили принять участие именно в конкурсе художественного перевода? Что Вас привлекает в работе с литературным текстом?

Спасибо за поздравление! Художественный перевод — это всегда особые задачи. Если при техническом или медицинском переводе что-то можно посмотреть в словаре, то при художественном приходится полагаться в основном только на свое чувство языка и начитанность. И когда находишь удачное решение, появляется некое чувство удовлетворения — возможно, поэтому я выбираю перевод художественной литературы. Переводчик, как мне кажется — это в некотором роде тоже писатель. 

Очерк Карела Чапека «Расстроенные планы» сочетает публицистический и художественный стили. Что оказалось самым сложным в передаче такого текста на русский язык?

В этом очерке Чапек с журналистской внимательностью описывает приход весны, как распускаются листья, появляются первые побеги и цветы. Но описание это не сухое, язык очень живой и выразительный. В любом случае, основные задачи здесь — сохранить стиль автора, передать все особенности, не уйти в крайности: излишнюю образность или сухость изложения. Сохранить нужно было ироничный пафос («svatosvatě umiňuji» — «торжественно клянусь»), устойчивые выражения («měj dobrý, dobrý pozor» — «гляди в оба, в оба») и множество оттенков, потому что чешский язык богат диминутивами. Кроме того, важно было передать ощущение диалога автора с читателем. 

В произведении были юмор и авторские окказионализмы. Как переводчику сохранить авторскую игру слов и при этом сделать текст понятным русскоязычному читателю?

Конкретно в этом произведении случаев игры слов не было, но её передача, несомненно, одна из самых сложных задач в переводе. Игра слов основана на созвучии лексем с разными значениями, и переводчику очень повезёт, если в языке перевода найдутся аналогичные созвучия для аналогичной лексической связи. Но такие совпадения редки даже для близкородственных языков (как чешский и русский), так что приходится выкручиваться: обычно находить слова, по отдельности не эквивалентные словам оригинала, но вместе передающие суть шутки.

Были ли в тексте фрагменты, над которыми Вы особенно долго работали или сомневались в выборе перевода? Можете рассказать о каком-то примере?

Сомнения остаются всегда, никогда не знаешь, вдруг самый удачный вариант так и не пришёл в голову и ты остановился на полпути. Довольно много времени я потратила на перевод синонимического ряда «budu je stopovat, kontrolovat, hlídat, revidovat, očumovat, zkoumat a špehovat a nic si letos nedám ujít» — «буду проверять, выискивать, исследовать, рассматривать, изучать ее, следить и шпионить за ней, ни малейшей детали не упущу». В чешском у всех глаголов в этом ряду одинаковое управление; в русском же некоторые глаголы из этого ряда согласуются с иными падежами и нуждаются в иных предлогах, чем остальные. Чтоб разобраться с этим предложением, во-первых, нужно было найти минимум 8 синонимичных глаголов, а во-вторых, поменять их порядок, добавить местоимения и предлоги. Синонимические ряды вообще достаточно часто встречаются в чешской литературе, так что с этой задачей приходится сталкиваться нередко.

Полина Симонова в социальных сетях: 

VK, Telegram — @cheng_soul

В издательстве АСТ вышел роман «Благородный детектив из Токио» японской писательницы Идзуми Аидзава в переводе Валентины Барсуковой. Для неё это первая опубликованная книга и важный этап профессионального становления. Валентина — студентка магистратуры МГЛУ по направлению «Художественный перевод, литературные традиции и креативное письмо». 

В интервью Городам Переводов Валентина рассказывает о работе над текстом, особенностях перевода с японского языка, сложностях передачи культурных реалий и своем профессиональном опыте.

Валентина, поздравляем с первой опубликованной книгой! Как Вы впервые познакомились с книгой Идзуми Аидзава «Благородный детектив из Токио» и почему решили взяться за его перевод?

Благодарю за поздравления. И, пожалуй, начну с самого начала. С детства я мечтала стать переводчиком (правда, скорее видеоигр, нежели книг, но тоже ничего), поэтому отправилась получать образование как востоковед, надеясь в будущем углубить свою экспертизу именно в области перевода. Закончив бакалавриат в Новосибирском Государственном Университете по профилю «Востоковед японист-филолог», я думала, что дальше возьму курсы профессиональной переподготовки. Но тогда же летом мне попалась на глаза информация о наборе в магистратуру Московского Государственного Лингвистического Университета по программе «Художественный перевод, литературные традиции, креативное письмо». Прочитав программу, я поняла, что это как раз то, что мне нужно. 

Спустя некоторое время обучения, я в телеграм-канале нашего факультета наткнулась на объявление о поиске начинающих переводчиков с восточных языков, в том числе японского. Так вышла на редактора, которая и предложила мне заняться переводом этой трилогии. Ознакомившись с первой книгой, я поняла, что это достаточно удобный формат для первого опыта в работе: главы-«рецепты» хоть и сплетаются в единый сюжет, при этом весьма камерны. Кроме того, в книге присутствует, скажем так, дух аниме, благодаря чему она меня тоже привлекла. Хоть я и смотрю сейчас аниме в гораздо меньшей степени, чем раньше, некоторые ностальгические чувства у меня проснулись.

В чём, на Ваш взгляд, особенность языка этого произведения с точки зрения переводчика? 

Работа над этим текстом стала для меня уникальным вызовом и огромным профессиональным удовольствием. Язык романа представляет собой сложную, многогранную конструкцию, в которой сплелись сразу несколько лексических и стилистических пластов, и каждый из них требовал особого подхода. Прежде всего, это, конечно, кулинарная лексика, которая в данном случае выступает сюжетообразующим элементом. Концепция «チョイ足し» (тёи-таси) — добавления маленького штриха, превращающего обычную еду в нечто особенное, — стала центральной метафорой всей книги. Собственно, я и остановилась на варианте «маленький штрих», посчитав, что он наиболее точно передает суть легкого, почти волшебного вмешательства в рецепт, без которого блюдо остается пресным. 

Кроме того, необходимо было позволить всем героям звучать настолько по-разному, чтобы и без авторских ремарок было понятно, кто говорит. Во-первых, изысканная, порой даже витиеватая речь дворецкого Риндзо, которая в русском языке потребовала использования более книжной, правильной лексики и сложных синтаксических конструкций, чтобы передать ощущение высокого социального статуса и воспитания. Во-вторых, дерзкая, порой даже граничащая с грубостью, но при этом все еще изящная манера Рихито, который даже со старшими не считает необходимостью общаться на «вы». И в-третьих, это живой, эмоциональный и даже немного просторечный язык Итики, девушки из простой семьи. В ее речи я позволяла себе использовать более разговорные обороты, чтобы подчеркнуть ее происхождение и непосредственность. Но самой большой трудностью и одновременно «фишкой» персонажа стала ее патологическая неспособность врать, из-за которой любая ложь вызывает мощный приступ чихания. Нужно было последовательно и естественно вписать это в русский текст, превратив японское «はっくしょん» (хаккусён!) в узнаваемое и комичное «Апчхи!», чтобы эта особенность Итики стала такой же органичной частью ее образа и для русского читателя.

Были ли в книге слова или понятия, которым очень трудно было найти русский эквивалент? Насколько активно Вы использовали глоссарий во время работы над переводом?

Наибольшую сложность вызвали понятия, которые либо вообще отсутствуют в русской культуре, либо требуют развернутого контекста для правильного понимания. Яркий пример — блюдо «茶漬け» (тядзукэ). В тексте Итика готовит его с целой «стеной» из нори, и мне нужно было не просто назвать его «рис с чаем», а передать всю гастрономическую и эстетическую суть. В итоге я использовала транслитерацию «тядзукэ», сопроводив ее кратким пояснением при первом появлении, чтобы читатель и запомнил название, и представил себе это теплое, уютное блюдо. К слову, благодаря тому, что Рихито в силу своего аристократического образа жизни ел не так уж много «простых» японских блюд, Итика почти каждый раз достаточно подробно поясняет ему состав. Эта особенность позволяет не делать сноски на каждое непонятное слово (что заметно нарушало бы ритм), а органично вписывать пояснения в повествование.

Другой пример — «七味唐辛子» (ситими тогараси). Возможно, сейчас я бы оставила транслитерацию, так как по такому названию эта приправа в целом ищется в интернете, и читатель может с легкостью узнать о ней побольше при желании. Но на момент перевода книги я решила пойти по пути объяснения на месте, поэтому в тексте закрепился вариант «Смесь "Семь пряностей"», который сразу дает представление о составе и функции приправы. 

Для специфического ингредиента «塩辛» (сиокара) я применила комбинированный подход — «соленые кальмары сиокара», чтобы, с одной стороны, объяснить продукт, а с другой — сохранить японский колорит. 

Что касается глоссария, он был моим незаменимым инструментом. Я заносила в него не только перевод термина, но и контекст его употребления, чтобы на всем протяжении романа «тядзукэ» не превратился случайно в «суп с рисом», а «соленые кальмары сиокара» сохраняли свое название и связанные с ним вкусовые ассоциации. Глоссарий стал гарантом терминологического единообразия текста.

Что было самым сложным и самым интересным при переводе?

Если не повторяться (потому что передача «аппетитной» атмосферы и постановка голосов героев, пожалуй, и были самыми тяжелыми задачами перевода), то еще сложным моментом для меня была передача витиеватой системы социальных отношений и иерархии, которая в японском языке выражается через грамматику и специальную лексику. Передать на русском разницу между тем, как подчеркнуто вежливо, но с холодком обращается к Рихито его сводный брат Такуми, и тем, с какой грубоватой прямотой с ним же говорит старик Иттэцу, — задача, требующая огромного внимания к деталям. Приходилось искать лексические и стилистические эквиваленты, чтобы читатель почувствовал эту разницу в статусе, возрасте и степени близости персонажей. 

А еще было невероятно увлекательно вместе с Рихито распутывать детективные загадки, видя, как из, казалось бы, незначительных деталей — узел на веревке, пристрастие художника к зеленому цвету, забытая книга с признанием — складывается цельная картина. Осознавать, что твой перевод помогает читателю пройти этот же путь открытий, — это и есть главная магия и главная награда в работе над этой книгой.

Сейчас Вы работаете над новым переводом. Раскроете нам секрет, чего нам ждать в Вашем переводе еще?

В данный момент я пытаюсь не погибнуть под гнетом магистерской ВКР. :D

А если серьезно, то сейчас в работе находится вторая часть трилогии «Детектива». Так что прошу активно поддержать первую часть. Близится конец весны, и это самое подходящее время погрузиться в любопытные рецепты Итики и загадки Рихито, ведь первая часть как раз стартует в мае.

Кроме того, предположительно в июне выйдет детектив «Что ты делал в тот день» (куда более серьезное произведение, затрагивающее тему «идеальной матери и жены») и когда-то немного позже — фэнтезийное приключение «Мой кот — ёкай» (тоже забавная вещь, по духу ближе к янг-эдалту). Единственное, я не уверена, что при публикации эти книги будут называться именно так, даю рабочие названия.  

Telegram-канал Валентины